Революционный мятеж
190 лет тому назад Россия пережила события, которые с известной условностью можно считать попыткой совершения первой русской революции. В декабре 1825-го и в январе 1826 годов произошли два вооружённых выступления, организованных Северным и Южным тайными обществами декабристов.
Организаторы восстания ставили перед собой весьма амбициозные задачи — изменение политического строя (замена самодержавия на конституционную монархию или республику), создание конституции и парламента, отмену крепостного права.
До того момента вооружённые выступления представляли собой либо масштабные бунты (в терминологии советского периода — крестьянские войны), либо дворцовые перевороты.
Как известно, несостоявшаяся революция называется мятежом, а его организаторов ждёт весьма незавидная участь.
Для рассмотрения «дела декабристов» учредили новый суд
Николай I подошёл к делу тщательно. Указом от 29 декабря 1825 года учреждена была Комиссия для изысканий о злоумышленных обществах под председательством военного министра Александра Татищева. Манифестом от 13 июня 1826 года был учреждён Верховный уголовный суд, который и должен был рассматривать «дело декабристов».
К следствию по делу было привлечено около 600 человек. Верховный уголовный суд вынес приговоры 120 обвиняемым по 11 различным разрядам, начиная от смертной казни и заканчивая лишением чинов с разжалованием в солдаты.
Здесь надо иметь в виду, что речь идёт о дворянах, участвовавших в восстании. Дела солдат рассматривали отдельно так называемые Особые комиссии. По их решению, более 200 человек подверглись «проводу сквозь строй» и другим телесным наказаниям, а более 4 тысяч были отправлены воевать на Кавказ.
«Провод сквозь строй» представлял собой наказание, при котором приговорённый проходил сквозь ряды солдат, каждый из которых наносил ему удар шпицрутеном (длинным, гибким и толстым прутом из лозняка). Когда количество подобных ударов достигало нескольких тысяч, подобное наказание превращалось в изощрённую форму смертной казни.
Что касается дворян-декабристов, то Верховный уголовный суд, исходя из законов Российской империи, вынес 36 смертных приговоров, из которых пять предполагали четвертование, а ещё 31 — отсечение головы.
«Примерная казнь будет им справедливым возмездием»
Утвердить приговоры Верховного уголовного суда должен был император. Николай I смягчил наказание для осуждённых по всем разрядам, включая приговорённых к смерти. Всем, кому должны были отсечь голову, монарх сохранил жизнь.
Было бы сильным преувеличением сказать, что участь декабристов Верховный уголовный суд решал самостоятельно. Исторические документы, опубликованные после февраля 1917 года, показывают, что император не только следил за процессом, но и чётко представлял себе его исход.
«Касательно главных зачинщиков и заговорщиков примерная казнь будет им справедливым возмездием на нарушение общественного спокойствия», — писал Николай членам суда.
Инструктировал монарх судей и относительно того, каким именно образом должны быть казнены преступники. Четвертование, предусмотренное законом, Николай I отверг как варварский способ, не подобающий европейской стране. Расстрел также не подходил, поскольку император считал осуждённых недостойными казни, которая позволяла офицерам не уронить достоинства.
Оставалось повешение, к которому суд и приговорил в итоге пятерых декабристов. 22 июля 1826 года смертный приговор был окончательно утверждён Николаем I.
Смертной казни подлежали вожди Северного и Южного обществ Кондратий Рылеев и Павел Пестель, а также Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин, непосредственно руководившие восстанием Черниговского полка. Пятым приговорённым к смерти стал Пётр Каховский, который на Сенатской площади смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга Михаила Милорадовича.
Экзекуцию отрабатывали на мешках с песком
Новость о том, что декабристы взойдут на эшафот, для российского общества стала шоком. Со времён императрицы Елизаветы Петровны смертные приговоры в России не приводились в исполнение. Емельяна Пугачёва и его товарищей в расчёт не принимали, поскольку речь шла о бунтовщиках-простолюдинах. Казнь же дворян, пусть и посягнувших на государственный строй, была событием из ряда вон выходящим.
Сами обвиняемые, как те, кому вынесли смертный приговор, так и те, кто был приговорён к другим видам наказания, о своей судьбе узнали 24 июля 1826 года. В доме коменданта Петропавловской крепости судьи оглашали приговоры декабристам, которых приводили из казематов. После оглашения приговора их возвращали в камеры.
Тем временем власти были заняты другой проблемой. Отсутствие в течение длительного времени практики казней привело к тому, что в Петербурге не было ни тех, кто знал, как строить эшафот, ни тех, кто умел приводить приговоры в исполнение.
Накануне казни в городской тюрьме провели опыт, при котором наспех сделанный эшафот тестировали при помощи восьмипудовых мешков с песком. Экспериментами руководил лично новый генерал-губернатор Петербурга Павел Васильевич Голенищев-Кутузов.
Сочтя результаты удовлетворительными, генерал-губернатор приказал разбирать эшафот и везти его в Петропавловскую крепость.
Часть эшафота потерялась по дороге
Казнь была назначена в кронверке Петропавловской крепости на рассвете 25 июля 1826 года. Этот драматический акт, который должен был поставить точку в истории движения декабристов, получился трагикомическим.
Как вспоминал начальник кронверка Петропавловской крепости Василий Беркопф, один из извозчиков, перевозивших части виселицы, умудрился заблудиться в темноте и появился на месте со значительным опозданием.
С полуночи в Петропавловской крепости шла экзекуция над теми из осуждённых, кто избежал казни. Их выводили из казематов, срывали мундиры и ломали над головой шпаги в знак так называемой «гражданской казни», затем одевали в хламиды заключённых и отправляли назад в камеры.
Тем временем полицмейстер Чихачёв с конвоем из солдат Павловского гвардейского полка забрал из камер пятерых приговорённых к смерти, после чего отконвоировал их в кронверк.
Когда их привели на место казни, то смертники увидели, как плотники под руководством инженера Матушкина впопыхах пытаются собрать эшафот. Устроители казни нервничали едва ли не больше осуждённых — им казалось, что телега с частью виселицы исчезла не просто так, а в результате саботажа.
Пятёрку декабристов посадили на траву, и они какое-то время обсуждали друг с другом свою участь, замечая, что были достойны «лучшей смерти».
«Надо отдать последний долг»
Наконец с них сняли мундиры, которые тотчас сожгли. Вместо них на приговорённых надели длинные белые рубахи с нагрудниками, на которых значилось слово «преступник» и имя осуждённого.
После этого их отвели в одно из близлежащих зданий, где они должны были ожидать окончания строительства эшафота. В доме смертников причастили: четверых православных — священник Мысловский, лютеранина Пестеля — пастор Рейнбот.
Наконец эшафот удалось достроить. Приговорённых к смерти вновь привели на место казни. При приведении приговора в исполнение присутствовали генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, генералы Чернышев, Бенкендорф, Дибич, Левашов, Дурново, обер-полицмейстер Княжнин, полицмейстеры Посников, Чихачёв, Дерщау, начальник кронверка Беркопф, протоиерей Мысловский, фельдшер и доктор, архитектор Герней, пятеро помощников квартальных надзирателей, два палача и 12 солдат-павловцев под командой капитана Польмана.
Полицмейстер Чихачёв прочитал вердикт Верховного суда с заключительными словами: «За такие злодеяния повесить!».
«Господа! Надо отдать последний долг», — заметил Рылеев, обращаясь к своим товарищам. Протоиерей Пётр Мысловский прочитал короткую молитву. На головы осуждённым накинули белые колпаки, что вызвало у них недовольство: «К чему это?».
Казнь превратилась в изощрённую пытку
Всё продолжало идти не по плану. Один из палачей неожиданно рухнул в обморок, и его пришлось срочно унести. Наконец зазвучала барабанная дробь, на шеи казнимых накинули петли, из-под их ног выдернули скамью, и через несколько мгновений трое из пяти повешенных рухнули вниз.
По свидетельству начальника кронверка Петропавловской крепости Василия Беркопфа, изначально под виселицей была вырыта яма, на которую положили доски. Предполагалось, что в момент казни доски выдернут из-под ног. Однако виселицу строили в спешке, и оказалось, что стоящие на досках смертники не достают шеями до петель.
Снова начали импровизировать — в разрушенном здании Училища торгового мореплавания нашли скамейки для учеников, которые и поставили на эшафот.
Но в момент казни три верёвки оборвались. То ли экзекуторы не учли, что вешают приговорённых с оковами, то ли верёвки изначально были плохого качества, но трое декабристов — Рылеев, Каховский и Муравьёв-Апостол — упали в яму, пробив доски тяжестью собственных тел.
Мало того, оказалось, что повешенный Пестель носками ног доставал до досок, в результате чего его агония растянулась почти на полчаса.
Некоторым из свидетелей происходящего стало дурно.
Муравьёву-Апостолу приписывают слова: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!».
Возможно, это лишь легенда, но надо признать, что слова очень подходили в тот момент.
Закон против традиции
Руководители казни отправили посыльных за новыми досками и верёвками. Процедура затягивалась — найти эти вещи в Петербурге рано утром было не такой уж простой задачей.
Существовал ещё один нюанс — воинский артикул того времени предписывал производить казнь до наступления смерти, но была ещё и негласная традиция, согласно которой повторять экзекуцию не полагалось, ибо это означало, что «Господь не желает смерти осуждённого». Традиция эта, кстати, имела место не только в России, но и в других странах Европы.
Принять решение о прекращении казни в данном случае мог Николай I, находившийся в Царском Селе. С полуночи ему отправляли посыльных каждые полчаса, дабы докладывать о происходящем. Теоретически император мог вмешаться в происходящее, но этого не произошло.
Что касается сановников, присутствовавших при казни, то для них довести дело до конца было необходимым, дабы не поплатиться собственной карьерой. Николай I запретил четвертование как варварскую процедуру, но то, что творилось в итоге, было варварством не меньшим.
Наконец новые верёвки и доски принесли, троих сорвавшихся, получивших травмы при падении, вновь втащили на эшафот и повесили вторично, на сей раз добившись их смерти.
За всё ответил инженер Матушкин
Крайним за все упущения сделали инженера Матушкина, которого за некачественное строительство эшафота разжаловали в солдаты.
Когда врачи констатировали смерть повешенных, их тела сняли с виселицы и положили в разрушенном здании Училища торгового мореплавания. К этому времени в Петербурге рассвело, и вывезти трупы для захоронения незаметно было невозможно.
По свидетельству обер-полицмейстера Княжнина, следующей ночью тела декабристов были вывезены из Петропавловской крепости и захоронены в братской могиле, на которой не было оставлено никакого знака.
Точных сведений, где именно похоронили казнённых, нет. Наиболее вероятным местом считается остров Голодай, где хоронили государственных преступников со времён Петра I. В 1926 году, в год 100-летия казни, остров Голодай переименовали в остров Декабристов, установив там гранитный обелиск....
Рассказ помощника полицейского надзирателя о казни декабристов
Приходим в крепость, явились к плац-майору Подушкину, говорим: честь имеем явиться, присланы от г[осподина] обер-полицеймейстера в ваше распоряжение!
— Хорошо, — говорит, — господа, подождите!
Проводили нас там в комнату, зеркала этакие стоят в золочёных рамах. (…) Подошёл я к окну, а ночь чудная такая была. Таких прекрасных ночей я немного в жизни помню. (…) Через несколько времени приходит священник Петр Николаевич Мысловский — протопоп Казанского собора. Тут только мы узнали, в чём дело, что ночью назначена казнь. Это был десятый час, а назначено было казнить в два. Мысловский приглашён был исповедовать, увещевать и напутствовать к смерти осуждённых. С ним были и св. дары.
Пошёл он к ним, а на нас напал такой страх, хуже, чем у Княжнина. Дело-то было нешуточное! Сидим все мы такие бледные, дрожим. На кого ни взглянешь, просто лица нет ни на ком; на себя посмотришь в зеркало — то же самое. Точно нас самих к смерти приговорили. Страшно! Ночь-то, я говорю, прелесть какая. А после того как узнал я, что казнить будут, взглянешь на эту ночь, и ещё тошнее станет на душе, вот так всё сердце и того, просто плакать хочется.
Так прошло несколько часов. Вышел от осуждённых Мысловский. Он был очень растроган, плакал. Бестужев, Муравьёв и Рылеев исповедовались и много с ним говорили, раскаялись. К Пестелю приходил пастор. Мысловский хотел и его напутствовать, но он отказался, а Каховский исполнил христианский долг как бы по принуждению. Не хотел чистосердечно раскаяться. А эти трое исполнили как следует христианскую обязанность, в особенности Рылеев. Он заставил плакать священника и отдал ему для жены и дочери медальон и крест. (…)
В полночь начали съезжаться в крепость начальствующие лица: Павел Васильевич Кутузов (тогда он был генерал-губернатором), жандармский шеф, полицеймейстеры. Много приехало. Пошла такая суета, что ужас (…). Виселицу строили где-то в тюрьме, потом разобрали и ночью должны были привезти в крепость. Только долго не везут. Такая пошла суматоха. Генерал-губернатор Кутузов из себя выходит просто.
В это время из царской фамилии в Петербурге никого не было. Всем этим распоряжался Кутузов. Он вместо Милорадовича поступил. Он всем делом и заведовал. Наконец привезли виселицу, начали ставить. Не так ли что было сделано или забыли что, не знаю, — говорили потом, что будто перекладина пропала, а кто их знает, вряд ли правда. Как ей пропасть? Что-нибудь там может повредилось, это другое дело. Только надобно было починку произвести. Копались с виселицею долго. Как ни понукали, как ни спешили, а всё уже дело-то подходило ко дню, в четыре часа ещё виселицу ставили.
Нас привели в коридор казематов в Алексеевском равелине. Сперва-то было ввели в какую-то чёрную комнату, да сейчас же и вывели. Какая это комната, не могу сказать. Был я там недолго, да и замечать-то всего не было мочи. Не до того было; жутко, страшно было. Пожалуй, что их судили и допрашивали в этой комнате. Вывели нас в коридор; с нами был полицеймейстер Тихачев (Чихачев). Вслед за нами офицер привёл двенадцать человек солдат Павловского полка с заряженными ружьями и со штыками. При исполнении казни был один только Павловский полк. Других полков солдат я не видел ни одного человека. Привели и двух палачей. Отворили двери казематов и позвали преступников. Крикнули: пожалуйте, господа! Они уже были готовы и вышли в коридор. Руки и ноги их были связаны так, что руки были опущены вдоль туловища, а ногами они могли делать самые маленькие шаги. (…) Я как теперь вот на них смотрю. Только ремни. Ремнями были связаны руки и ноги. Они протянули друг другу руки и крепко поцеловались. Рылеев глазами и головой показал на небо. (…)
Когда их установили, мы пошли в таком порядке: впереди шёл офицер Павловского полка, командир взвода, поручик Пильман, потом мы пятеро в ряд с обнажёнными шпагами. Мы были бледнее преступников и более дрожали, так что можно было сказать скорее, что будут казнить нас, а не их. За нами шли в ряде же преступники. Позади их двенадцать павловских солдат и два палача. Тихачев шёл в стороне и наблюдал за процессиею, а сам не становился в неё и определённого места не имел, как мы, например. Мы двигались вперёд медленно, потому что преступники со связанными ногами не могли/почти идти. Таким порядком вышли мы на кронверк. (…) Кронверк состоял из земляных валов и отделялся от поля и крепости водяными рвами. Дорогою преступники могли говорить между собою, но, что они говорили, нельзя было слышать. Когда мы перешли мост на кронверк, то увидели там солдат с ружьями, толпу преступников и два эшафота. На одном была устроена виселица. Тут я один раз в жизни и видел виселицу. Это, братец мой, качели. (…) Качели! только вместо доски к перекладине на верёвках людей подвесят. (…) На кронверке во всё время играла музыка Павловского полка. (…) Погода была чудная, а тут солнце всходит и музыка играет. Собрали всех замешанных в бунте. Всех их, кажется, было сто двадцать пять человек. (…) Сперва исполняли приговор над остальными: снимали с них платье на эшафоте, надевали на них арестантское, ломали над головами шпаги и всё это; известно, лишали дворянства и чести, шельмовали, как тогда законом было постановлено. Нам всё это было видно. Того, над кем уже исполнен был приговор, сейчас же уводили в крепость и сажали в каземат; оттуда уже отправляли в ссылку. В ссылку их тоже возили по ночам, перед утром, когда на улице нет народа. Когда выпроводили всех, дошла очередь и до наших. Они сидели всё время на траве и тихо между собою разговаривали. Когда пришла их очередь, к ним опять подошёл Мысловский, говорил с ними, напутствовал их ещё раз к отходу и дал приложиться ко кресту. Они на коленях молча помолились богу, смотря на небо. Тяжело было, братец, смотреть на них! Потом на них надели этакие мешки, которыми они были закрыты от головы до пояса. На шеи им на верёвках надели аспидные доски с именами и виною их. Мы опять построились в порядок для шествия на эшафот под виселицу. Под самой перекладиной был сделан возвышенный помост; на него надобно было всходить по деревянному очень отлогому откосу.
Мы пошли. Тихачёв был при нас: всё это было в его команде. (…) Я смотрел на них. Первый стоял Карелин (полицейский) против Пестеля, я против Рылеева, потом Попов против Муравьёва, Богданов против Бестужева, а Дубинский против Каховского. Мы могли хорошо видеть их лица. Они были совершенно спокойны, но только очень серьёзны, точно как обдумывали какое-нибудь важное дело. Да ведь и минута была серьёзная — приготовлялись ведь к смерти. Взглянули они в последний раз на небо, да так, братец ты мой, взглянули жалостливо, что у нас вся внутренность перевернулась и мороз подрал по коже. Каховский, правда, немножко сробел. Вцепился этак в батюшку, что его едва оторвали. Страх! Так это было жутко! (…) Мешки им очень не понравились; они были недовольны, и Рылеев сказал, когда ему стали надевать мешок на голову: «Господи! К чему это?» Палачи им стянули руки покрепче. Один конец ремня шёл спереди тела, другой сзади, так что они рук поднимать не могли. На палачей они смотрели с негодованием. Видно, что им было крайне неприятно, когда до них дотрагивались палачи.
Когда все было готово, Тихачев велел идти. Ну, мы и пошли опять медленно, а тут это музыка играет Павловского полка… Солдаты этак осуждённых сзади натискивали, чтоб они знали, куда идти. Так они все подвигались понемножку вперед по этому деревянному откосу; наконец стали на место. Страшно, брате! ух, страшно! У нас волосы стали дыбом на голове, когда мы подошли под перекладину. Тут нас свели прочь, и мы немножко вздохнули. (…) Как нас свели с эшафота, то поставили тут же возле. На шеи преступникам надели петли, и помост, на котором они стояли, опустился из-под их ног. Так это было уж устроено. Они повисли и забились, заметались. Тут трое средних и сорвались. Верёвки лопнули, они и упали вниз. Только на краях остались висеть Пестель и Каховский. (…) Кутузов сперва прислал адъютанта, а потом и сам лезет, кричит, ругается: что это такое?
— И повесить-то не умеют! — кто-то отвечал из сорвавшихся, кажется, Рылеев.
— Вешать их, вешать скорее! — кричит Кутузов. И боже ты мой, стал тут кричать и ругаться. Подняли тут помост и опят накинули петли. В это время, когда помост был поднят, Пестель и Каховский опять достали до него ногами. Пестель ещё был в это время жив и, кажется, начал немного отдыхать. Тут некоторые стонали, должно быть, от ушиба и боли. Их повесили опять. А говорят, вешать в другой раз не следовало. Это тоже Кутузова вина.
За рвом было немного народу. Рано было, и никто ничего не знал, оттого и не собрались. Народ тоже это зашумел что-то. Кутузов на них закричал, а музыка ещё громче стала играть (…). Прошло этак с полчаса. Доктор говорит, что они давно померли. Велели их снимать. (…)
Рассказ [И.Г.] Шницлера
13 (25) июля 1826 года близ крепостного вала, против небольшой и ветхой церкви св. Троицы, на берегу Невы, начали с двух часов устраивать виселицу, таких размеров, чтобы на ней можно было повесить пятерых. В это время года петербургская ночь есть продолжение вечерних сумерек, и даже в ранний утренний час предметы можно различать вполне. Кое-где в разных частях города послышался слабый бой барабанов, сопровождаемый звуком труб: от каждого полка местных войск было послано по отряду, чтобы присутствовать на предстоявшем плачевном зрелище. Преднамеренно не объявили, когда именно будет совершена казнь; поэтому большая часть жителей покоилась сном, и даже чрез час к месту действия собралось лишь весьма немного зрителей, никак не больше собранного войска, которое поместилось между ними совершителями казни. Господствовало глубокое молчание; только в каждом воинском отряде били в барабаны, но как-то глухо, не нарушая тишины ночной.
Около трех часов тот же барабанный бой возвестил о прибытии приговорённых к смерти, о помилованных. Их распределили по кучкам на довольно обширной площадке впереди вала, где возвышалась виселица. Каждая кучка стала против войск, в которых осужденные прежде служили. Им прочли приговор, и затем велено им стать на колена. С них срывали эполеты, знаки отличий и мундиры; над каждым переломлена шпага. Потом их одели в грубые серые шинели и провели мимо виселицы. Тут же горел костёр, в который побросали их мундиры и знаки отличий.
Только что вошли они назад в крепость, как на валу появились пятеро осуждённых на смерть. По дальности расстояния зрителям было трудно распознать их в лицо; виднелись только серые шинели с поднятыми верхами, которыми закрывались их головы. Они всходили один за другим на помост и на скамейки, поставленные рядом под виселицею, в порядке, как было назначено в приговоре. Пестель был крайним с правой, Каховский с левой стороны. Каждому обмотали шею верёвкою; палач сошёл с помоста, и в ту же минуту помост рухнул вниз. Пестель и Каховский повисли, но трое тех, которые были промежду них, были пощажены смертию. Ужасное зрелище было представлено зрителям. Плохо затянутые верёвки соскользнули по верху шинелей, и несчастные попадали вниз в разверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки. Так как государь находился в Царском Селе и никто не посмел отдать приказ об отсрочке казни, то им пришлось, кроме страшных ушибов, два раза испытать предсмертные муки. Помост немедленно поправили и взвели на него упавших. Рылеев, несмотря на падение, шёл твёрдо, но не мог удержаться от горестного восклицания: «Итак, скажут, что мне ничего не удавалось, даже и умереть!». Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!». Слова эти приписываются также Сергею Муравьёву-Апостолу, который так же, как и Рылеев, бодро всходил на помост. Бестужев-Рюмин, вероятно потерпевший более сильные ушибы, не мог держаться на ногах, и его взнесли.
Опять затянули им шеи верёвками и на этот раз успешно. Прошло несколько секунд, и барабанный бой возвестил, что человеческое правосудие исполнилось. Это было на исходе пятого часа. Войска и зрители разошлись в молчании. Час спустя виселица [была] убрана. Народ, толпившийся в течение дня у крепости, уже ничего не видел. Он не позволил себе никаких изъявлений и пребывал в молчании: (…)
Рассказ Н. В. Путяты
Этот рассказ Шницлера вполне верен. Накануне казни носились о приготовлении к ней глухие слухи. Весь вечер я бродил по улицам Петербурга грустный и взволнованный. Проходя по Морской, я завидел огонь на квартире Н. А. Муханова (адъютанта тогдашнего военного] ген[ерал]-губернатора П. В. Кутузова), зашёл к нему и просидел у него за полночь, но ничего положительного о предстоящем событии не узнал. По выходе от Муханова вместе с Неклюдовым, влекомые каким-то безотчетным, тревожным любопытством, мы направились к набережной Невы. Исаакиевекий мост был уже разведён. Мы взяли ялик и проплыли мимо Биржи по Малой Неве, огибая крепость. Скоро нам послышался стук топора и молота. Мы вышли на берег и, направляясь по стуку, неожиданно очутились на площади пред сооружаемою виселицею, и остановились тут. Осуждённые на каторгу в Сибирь, как выходя из крепости для выслушания приговора, так и возвращаясь в неё уже в арестантском платье, шли бодро и взорами искали знакомых в толпе. В числе зрителей, впрочем, состоявших большею частию из жителей окрестных домов, сбежавшихся на барабанный бой, я заметил барона А. А. Дельвига и Н. И. Греча. Тут был еще один французский офицер Де ла Рю, только что прибывший в Петербург в свите маршала Мармона, присланного послом на коронацию императора Николая Павловича. Де ла Рю был школьным товарищем Сергея Муравьёва-Апостола в каком-то учебном заведении в Париже, не встречался с ним с того времени и увидел его только на виселице.
Несколько ночей сряду я не мог спокойно заснуть. Лишь только глаза мои смыкались, мне представлялась виселица и срывающиеся с неё жертвы.
Рассказ В. И. Беркопфа
(…) Пестель, Бестужев-Рюмин, Муравьёев-Апостол, Рылеев и Каховский содержались в Петропавловской крепости раздельно и были в тех самых мундирных сюртуках, в которых были захвачены. До произнесения смертного приговора преступники, навещаемые протопопом из Казанского собора, не были скованы; но потом были обременены самыми тяжёлыми кандалами. Когда для предсмертной исповеди предложили преступникам священника из ближайшей церкви Троицы, что у Троицкого моста, то все от оного отказались и требовали, вполне сознавая всю великость своего преступления, прежде навещавшего их протопопа, которому приговорённые отдали на память о себе часы, перстни и другие находящиеся при них вещи. Кажется, Рылеев, после совершенного духовного раскаяния, сказал: «Хотя мы и преступники и умираем позорною смертию, но ещё мучительнее и страшнее умирал за всех нас Спаситель мира». Слова же, приписываемые Пестелю, когда порвалась веревка с петлями: «Вот как плохо Русское государство, что не умеют изготовить и порядочных веревок», по решительному заверению Беркопфа, не были произнесены. Виселица изготовлялась на Адмиралтейской стороне. За громоздкостью везли её на нескольких ломовых извозчиках чрез Троицкий мост. Высочайший приказ был: исполнить казнь к 4-м часам утра, но одна из лошадей ломовых извозчиков с одним из столбов виселицы где-то впотьмах застряла, почему исполнение казни промедлилось значительно. Пестель был слабее и истомленнее прочих, он едва переступал по земле. Когда он, Муравьёв-Апостол, Бестужев и Рылеев были выведены на казнь, уже не в мундирных сюртуках, а в рубашках, они расцеловались друг с другом как братья; но когда последним вышел Каховский, ему никто не протянул руки...
По уверению Беркопфа, причиною этого было убийство графа Милорадовича, учинённое Каховским, чего никто из преступников не мог простить ему и перед смертью. В воротах чрез высокий порог калитки с большим трудом переступали ноги преступников, обременённых тяжкими кандалами, что, по мнению Беркопфа, было причиною падения с виселицы троих, а не одного, как носился слух в народе. Пестеля должны были приподнять в воротах — так он был изнурён. Под виселицею была вырыта в земле значительной величины и глубины яма; она была застлана досками; на этих-то досках следовало стать преступникам, и когда были бы надеты на них петли, то доски должно было из-под ног вынуть. Таким образом, казнённые повисли бы над самой ямой, но за спешностию виселица оказалась слишком высока, или, вернее сказать, столбы её недостаточно глубоко врыты в землю, а верёвки с их петлями оказались поэтому коротки и не доходили до шей. Вблизи вала, на котором была устроена виселица, находилось полуразрушенное здание Училища торгового мореплавания, откуда, по собственному указанию Беркопфа, были взяты школьные скамьи, дабы поставить на них преступников. По предварительном испробовании верёвок оказалось, что они могут сдержать восемь пудов. Сам Беркопф научил действовать непривычных палачей, сделав им образцовую петлю и намазав её салом, дабы она плотнее стягивалась. Скамьи были поставлены на доски, преступники втащены на скамьи, на них надеты петли, а колпаки, бывшие на их головах, стянуты на лица. Когда отняли скамьи из-под ног, верёвки оборвались и трое преступников, как сказано выше, рухнули в яму, прошибив тяжестию своих тел и оков настланные над ней доски. Запасных не было, их спешили достать в ближайших лавках, но было раннее утро, всё было заперто, почему исполнение казни промедлилось. Однако операция была повторена, и на этот раз совершенно удачно. Спустя малое время доктора освидетельствовали трупы, их сняли с виселицы и сложили в большую телегу, покрыв чистым холстом, но похоронить, не повезли, ибо было уже совершенно светло и народу собралось тьма-тьмущая. Поэтому телега была отвезена в то же запустелое здание Училища торгового мореплавания, лошадь отпряжена, а извозчику (кажется из мясников) наказано прибыть с лошадью в следующую ночь. Во время казни костры пылали около крепости; в них кидали надломленные шпаги других преступников, которых выводили из крепости и, таким образом лишая их дворянского достоинства и всех почестей, отправляли в Сибирь. В следующую ночь извозчик явился с лошадью в крепость и оттуда повёз трупы по направлению к Васильевскому острову; но когда он довёз их до Тучкова моста, из будки вышли вооружённые солдаты и, овладев вожжами, посадили извозчика в будку. Через несколько часов пустая телега возвратилась к тому же месту; извозчик был заплачен и поехал домой...